Зуйков Алексей Михайлович — красноармеец 181-го стрелкового полка 43-ей стрелковой дивизии. 1905 года рождения. Призван Октябрьским РВК. Погиб в бою 11 марта 1940 года в районе о. Сюрья-Саари. Установлен по списку. Память увековечена на воинском захоронении №128, остров Клёст. Установлена связь с родственниками.

Зуйков Геннадий Алексеевич родился 10.01.34 г;
Зуйкова Раиса Алексеевна родилась 04.12.38 г.
Удалось выяснить, что сын бойца, Виктор Алексеевич умер в 2016 году, а его жена умерла в 2015-ом. Детей у них не было. Но есть потомки его брата и сестры.
Благодаря неравнодушным людям, удалось получить воспоминания Виктора Алексеевича, изданные Администрацией Красногвардейского района Санкт-Петербурга к 65-летию Победы.
Вот что рассказал нам Виктор Алексеевич, который остался с матерью и другими детьми в блокадном городе. На произвол судьбы осталась семья, без кормильца.
«После гибели моего отца на Финской войне у матери осталось четверо детей — двое сыновей и двое дочерей. Из всех детей я был самым старшим на момент начала войны мне исполнилось 10 лет. Блокадников моего возраста осталось очень мало, а дети моложе моих лет мало что помнят.
Наш дом располагался на углу Садовой и Гороховой. У нас был большой двор, Красный уголок, конюшня с лошадью, на которой вывозили снег.
С началом Великой Отечественной войны мы стали готовить дом к защите от пожаров. Мы стали ломать на чердаках сараи и всё сносили вниз. На чердаках ставили бочки с водой и ящики с песком. Чердачные перекрытия мы красили от возгорания огнезащитным составом. Таким образом, зажигательные бомбы были бессильны, пожаров было мало.
Во дворе копали щели, но они не понадобились. В первые месяцы при обстрелах мы прятались в бомбоубежищах. Но потом от голода мы про них забыли, все чувства притупились. На бомбёжки и артобстрелы мы не обращали внимания. Детей младшего возраста из детских садов и школьников младших классов отправляли в Ярославскую область, а потом на Урал. Мой младший брат Геннадий пробыл там всю войну.
В сентябре стали выдавать карточки, наступал голод. Мы с приятелем договорились пойти на колхозные поля собирать турнепс и кочерыжки капусты.
На поля было попасть не просто. С нашей стороны не пускали красноармейцы, а немцы по нам пускали мины. Но мы с приятелем кое-что принесли и были очень рады.
И вот наступила зима. Ни света, ни воды, ни канализации, ни тепла. За водой я ходил через садовую по Гороховой, там лопнула труба и вода вытекала на поверхность. Образовалась наледь. Приходилось черпать воду ковшом и наливать в ведро.
Мне запомнился новый, 1942 год. Нас, детей, пригласили на ёлку. Помню здание, где она проходила. Если идти по Гороховой, свернуть налево и немного пройти, то будет здание на входе которого справа и слева стоят львы. Там, в полуподвальном помещении и проводилась ёлка. Нас угостили чем-то вроде студня, а на сладкое дали несколько конфет из дуранды, сверху облитые подобием шоколада.
Зимой стояла сильные морозы. Мама заболела цингой, рот распух дот такой степени, что не помещался язык. Сестра моего покойного отца, Елизавета Михеевна, служила телеграфисткой в штабе дивизии, которая находилась на Пулковских высотах. Она нас иногда навещала. Увидев, в каком состоянии находится мама, она попросила помочь санитарного врача. Он дал 0,5 банки клюквы и 2 таблетки шиповника. Мама была спасена. Еще нам в дом завезли лапник хвои, мы его заваривали и пили чай.
С открытием Ладожской дороги стало полегче, но ненамного. Наша прачечная до потолка была заполнена трупами умерших. На улицах тоже лежали трупы, их даже приходилось сбрасывать на лёд каналов. Наконец наступила весна, стали убирать улицы, дворы ото льда, снега, трупов. Пустили трамваи по улице Садовой и Невскому проспекту. Сначала ходили грузовые платформы для уборки, а затем пустили пассажирские вагоны.
Вскоре умерла моя любимая сестра Лия. Я был в школе в это время. Мама завернула тело в простыню, зашила и унесла на сборный пункт.
В школу брали тех, кто еще мог ходить. Нас хотели хоть как-то подкормить. Кормили в основном соевым суфле. Наша школа находилась на проспекте Майорова, со стороны канала. У кого были силы сажали редиску.
Обстрелы города проходили постоянно с Вороньей горы. Обстрелы немцев подавлялись орудиями главного калибра крейсеров, стоящих на набережных Невы. Немцы перестали сбрасывать на город зажигательные бомбы, они стали бесполезны после обработки деревянных конструкций чердаков и благодаря дежурившим на крышах взрослым и их малолетним помощникам. Зажигательная бомба состояла из магние-аммониева сплава. При падении от него отваливался стабилизатор, она воспламенялась. Мы брали щипцами бомбу и бросали её в бочок с водой, но она могла гореть и в воде. Самым надежным способом гашения был ящик с песком. Но от фугасных бомб спасения не было. По моим соображениям немцы старались бомбить мосты реки Фонтанки. Угловой дом у Аничкова моста был разрушен, его развалины были закрыты фанерой с нарисованными окнами. Также был разрушен дом иститута железнодорожников на углу Фонтанки и Московского проспекта. Город обезлюдел. Но, несмотря на все ужасы голода, холода, обстрелов, город жил, работал, творил. Работал театр имени Комиссаржевской, открыли кинотеатры на улице Садовой и Невском проспекте. Показывали, в основном, американские фильмы с участием Дины Дурбин. Открылись бани на Суворовском проспекте и на углу Невского и Марата. Один раз произошёл такой случай. Учительница повела нас в баню на улице Марата. Зашли мы в помывочную и увидели, что мужчины и женщины моются вместе. Мужчины были матросы с кораблей, стоящих на Неве. Они мыли женщин-дистрофиков, у которых не было сил помыть себя, налить в шайку воды, а тем более донести её до мета помывки. И не было ни тени смущения, ни стыда.
Вот, что запомнил я своим детским умом. Я горжусь своими земляками-ленинградцами-блокадниками, пережившими весь этот ужас, иначе не назовёшь.
Слава и вечная память тем, кто не дожил до дня освобождения и свободы.
Слава и пожелание долгих лет тем, к то выжил»!