Сегодня, уважаемые читатели, мы заканчиваем печатать документальное исследование ленинградских авторов В. Степанова и Д. Орехова о советско-финской войне 1939—1940 годов. И хотя публикация затянулась по ряду причин на длительное время, она вызвала интерес.
Обстоятельное письмо, например, прислал в редакцию Михаил Андреевич Семенов из Бурги. Он делится своими воспоминаниями о финском воине, непосредственным участником которой был. Письмо М. А. Семенова очень большое, поэтому предлагаем вашему вниманию отрывки из воспоминаний ветерана — на «незаметной войны».
«Хоронили в одном нательном белье, без гробов, в братских могилах, сейчас безымянных. Обмундирование — шинели, шапки, обувь — сваливали в кучи с последующим отправлением в химическую чистку, а после химической чистки и ремонта снова выдавали новому пополнению» (из воспоминаний Ф. П. Зверева, 100 стр. див.).
«Приходилось нам хоронить и убитых. Рыли большие ямы, складывали рядами, закапывали — и все. Ямы бывали большие, как комната. Было это очень тяжело; приходилось видеть убитых и без головы, и без рук...» (из воспоминаний А. И. Беспаловой, 168 стр. див.).
«Ближе к Выборгу подходили, озера попадались, так там штабелями убитых наших наложено. Весной мы должны были выехать с Карельского перешейка, так там такая вонища была…» (из воспоминаний Н. П. Кузнецова, ФНА).
«Когда война закончилась, помню, как хоронили погибших. Свозили убитых в одно место, ужас, что было навожено… Рыли ров и вот эти трупы — закоченевшие, кучами — клали. Вот так ложили, ложили, потом засыпали. Уйма там сколько людей похоронено. Правда, хоронили с почестями: музыка была, залпы из винтовок и орудий давали (из воспоминаний М. Т. Конищева, 8 стр. див.).
«Там, где бои шли, всю весну 40-го года и почти все лето хоронили в лесах убитых. Там ведь усеяно было. У меня приятельница — медиков обязательно с похоронной командой посылали — рассказывала: видят, там лежит, тут лежит, стаскивали, выкапывали яму или в воронку закапывали — и никаких памятников» (из воспоминаний В. Д. Беляевой, 168 стр. див.).
Мы спорим о памятнике Победы, мечтаем возродить монумент в честь битвы под Малоярославцем, вот-вот воздвигнем мемориал на месте Невской битвы, ставим памятники воинам Афганистана. И напрочь забыли те тысячи солдат и офицеров, до конца выполнивших свой долг...
Финская война, забытая война… Горькая память живет в сердцах ветеранов и тех, чьих близких навсегда унесла эта война. Так, может быть, настало время подумать всем вместе и высказать свое мнение — нужен ли памятник погибшим на финской войне?
«Я бы полностью проголосовал за такой памятник. Может быть, война эта была и непопулярна, но народ-то ведь ни при чем» (ветеран В. М. Ширяев). «Я думаю, что нужен. Сейчас говорят, что не война, а кампания, так это кампания для тех, кто не воевал» (ветеран В. П. Федоров). «Вот люди погибли на фронте, а о них никаких воспоминаний, как будто они на гулянке погибли» (ветеран А. И. Логинов). Хотя, по правде сказать, встречаются и иные мнения, типа этого, высказанного также ветераном советско-финской войны, которое относится не столько к памятнику, сколько к истории финской войны вообще: мол, зачем ворошить прошлое...
В качестве уточнения к приведенным выше высказываниям ветеранов необходимо отметить, что памятники в местах захоронений советских военнослужащих, погибших в Финляндии зимой 1939 — 1940 годов, существуют (в частности, на Средневыборгском шоссе, на левом берегу реки Тайпаленьиоки и ряд других). Их регулярно посещают ветераны, возлагают цветы. Однако, когда стоишь перед таким памятником, возникают мысли о том, что ведь их могло бы и не быть, могло бы и не быть этих захоронений, этой войны, о которой советские историки упоминают мимоходом. Такое впечатление, что они просто боятся сказать четко и недвусмысленно: война была не нужна, Финляндия не могла угрожать безопасности Советского государства, зимняя война — плод шовинистических устремлений сталинского режима.
Недавно одному из авторов этого материала довелось быть свидетелем посещения группой финляндских граждан, бывших жителей отторгнутых территорий, своих родных мест в поселке Барышево Выборгского района (по-фински это место называлось Пелляккяля). Невозможно было без волнения наблюдать, как пожилые люди лазили по кустам, отыскивая заросшие землей фундаменты и полуразрушенные погреба, беседовали с теми, кто теперь живет в их бывших домах, давно, конечно, перестроенных и переделанных, а перед тем, как уезжать, эти люди, собравшись вместе на центральной площади, спели, звучно и вдохновенно, одну из старых финских песен, посвященную суровой и прекрасной родной Карелии, каковой навсегда и осталась она в их памяти.
Очень хотелось бы, чтобы в нынешнюю эпоху, когда в нашей стране усиливаются тенденции гуманизации истории и политики, чтобы все, что случилось в те не столь уж далекие годы, было квалифицированно должным образом.
Помню, дело было так…
В начале сентября 1939 года Наркомат обороны объявил в газетах, что намечаются маневры Ленинградского военного округа.
Я тогда работал инспектором РОНО в Малой Вишере. В последних числах сентября мы, четверо маловишерцев, командиров взводов запаса, были вызваны в райвоенкомат. А на третий день после этого уже оказались в районе формирования 461 стрелкового полка 142 стрелковой дивизии. Строились подразделения из срочно мобилизованных военнообязанных запаса. На железнодорожной станции нас ожидал состав из товарных вагонов, приспособленных для перевозки войск.
Провожая мобилизованных, горько плакали женщины. В моем взводе большинство бойцов были пожилые, участники гражданской войны, были даже бойцы бывшей Чапаевской дивизии. Провожающим объясняли, что после маневров мы вернемся домой.
Эшелон разгрузился неподалеку от финской границы. Сразу же в подразделениях началось изучение техники и отработка наступательных и оборонительных действий в условиях лесистой местности. Все делалось на глазах финской пограничной охраны, которая вроде бы на нас не обращала внимания.
Мы знали о переговорах, которые ведутся между двумя странами, и даже видели самолеты, на которых возвращалась финская делегация из Москвы. Вечером 13 ноября нам сообщили, что предложения нашего правительства отклонены. Числа шестнадцатого провожали в тыл пограничников, которые оставили границу нам. 26 ноября по всем подразделениям прошли митинги, звучал призыв отомстить белофиннам за провокацию в районе деревни Майнила и смерть наших товарищей. Началось детальное ознакомление личного состава с исходными рубежами для перехода границы. Саперы с железнодорожниками восстанавливали рельсы на старом железнодорожном полотне, связывающем оба государства. Нам выдали боеприпасы, в том числе винтовочные патроны, и неприкосновенный запас продуктов.
29-го около полудня получили из штаба полка письменный приказ, по которому 30 ноября после 30-минутной артиллерийской подготовки надлежало перейти государственную границу Финляндии, уничтожая сопротивление финской пограничной охраны, занять ближайшую железнодорожную станцию.
Моему взводу вместе с приданным ему взводом станковых пулеметчиков, которым командовал бывший преподаватель Боровичского педагогического техникума Максимов, было приказано первыми форсировать небольшую пограничную речушку и овладеть финской погранзаставой, давая возможность продвижению нашего батальона. Максимова я знал и раньше. Еще до окончания артподготовки мы решили, куда выдвинуть станковые пулеметы, чтобы подавить огонь финнов, когда будет переправляться взвод. У Максимова почему-то навернулись слезы на глаза.
Артподготовка была очень сильной. Орудия почти прямой наводкой били по противоположному берегу и заставе, осколки рикошетом возвращались на наши позиции.
Не дожидаясь конца артподготовки, мы форсировали речку, овладели их околишками и погранзаставой. На полу виднелись следы крови, россыпи винтовочных патронов, в проходе валялись офицерские шинели. В квартире начальника заставы топилась плита, и на сковороде шипело мясо. На стенах пробоины от осколков снарядов и пулевые отверстия. Но ходики на стене еще тикали, а из-под кровати на нас гневно залаяла крохотная собачонка.
Два наших батальона финны остановили на подступах к станции Раутто, километрах в четырех от границы. Сразу последовал приказ обойти станцию справа, отрезав финнам отход. В лесу было много снега, солдаты устали. Я вызвал командира разведчиков Полякова и попросил выделить пару конников для проверки местности в обход станции. Но не успел один из конников повернуть лошадь, как со стороны станции взвизгнул снаряд. Я даже не понял, что произошло. Чувствовал, что жив, но онемел и казалось, что проваливаюсь куда-то в пропасть. Когда пришел в себя, увидел рядом остатки разорванных снарядом лошадей, а в снегу корчился без ног Поляков.
Собрав все силы, дал команду уходить из зоны обстрела. Окружить станцию нам так и не удалось.
Пограничные финские войска отходили, прикрывая свой отход мелкими группами автоматчиков и снайперов, Красная Армия несла потери. Особенно они увеличились по второй половине декабря, во время безрезультатных попыток пехотой с ходу овладеть укрепрайоном, который известен всем как линия Маннергейма.
В это время вместо Ворошилова новым наркомом обороны стал Тимошенко. Нам дан был приказ перейти к обороне. Началось изучение методов овладевания отдельными железобетонными сооружениями. Прорыв начался в феврале 1940 года.
Надо сказать еще об одном эпизоде. В западных странах началось движение в помощь финскому народу. В конце февраля несколько эшелонов с добровольцами сосредоточилось на финско-шведской границе. Мощным налетом нашей бомбардировочной авиации эшелоны были разбиты. А на второй день в газетах появилось обращение к шведскому правительству с соболезнованиями по поводу происшедшего инцидента. Причину трагедии увидели в ошибке летчиков, не рассчитавших координаты полета.
Вскоре линия Маннергейма была преодолена, наши войска подошли вплотную к Выборгу. 12 марта в полдень военные действия были прекращены. От каменных строений Выборга остались только коробки, от деревьев – пни, деревянные здания сгорели. Но Выборг был наш.
Когда после госпиталя я вернулся в свою часть, стариков-боровичан, с которыми я туда прибыл, почти не осталось. Мы не выполнили свое обещание вернуться живыми. В официальных сообщениях потери определялись в 40 тысяч убитыми, но мы считаем, что цифра эта сильно приуменьшена. Это был не конфликт и не кампания. Это была настоящая война, и хотелось бы, чтобы никогда ничего подобного повторилось.
Газета «За коммунизм», 23 декабря 1989 г.
