Часть 1.
Впервые встретил в газете объявление о прошлой войне с Финляндией в 1939-40г. Вот и хочу Вам написать о себе, товарищах участниках этой войны. Я был призван в ряды Красной Армии в 1938 году. Сам родом из Донецкой области Марьинского р-на с. Успеновка. Был колхозником.
Служил в 18-й Ярославской дивизии с октября м-ца 1938г. в 97 стрелковом полку, расквартированном в д. Федоровке в 20 км от города Олонец. Был зачислен в полковую батарею 76 мм орудий. Вскоре послали в полковую артшколу в г. Петрозаводск при 18-м артполку. Командиром дивизии был комбриг Карташов. В сентябре м-це мы были подняты по боевой тревоге. С этого времени мы были в боевом состоянии. Не сдав экзамены, мы были отправлены по своим частям. Со своими подразделениями выехали к финской границе. Размещались в деревнях у границы с Финляндией. 30 ноября 1939 года в 8 часов после короткой артиллерийской подготовки мы перешли границу. Это было Петрозаводское направление. После войны узнали, что мы входили в состав 7-й армии. С первых дней при переходе границы мы не встречали фронтового сопротивления. Были отдельные нападения мелкими группами в ночное время. Населенные пункты были пустые. Но мы несли потери людей, техники, лошадей от мин, заложенных на дорогах. Вскоре пошел снег, укрыл дороги. Мы не знали борьбы с минами, а особенно закрытых снегом. Но они были заложены ещё до нашего наступления т. к. следов почти не видно. Встретили лесные завалы на дорогах, которые были заминированы. При разборке их нас обстреливали из миномётов. Бороться с миномётами нам было нечем: кругом лес, из орудий стрелять было невозможно. Нападали на нас из засад с автоматами. В дневное время, когда наши роты двигались по дорогам маршем, а впереди шли командиры, политруки, обстреливали из снайперских винтовок с разрывными пулями с неблизкого расстояния. Командиры были уже на фронте одеты в белые полушубки. Это для врага хорошие мишени. И часто они погибали прямо в строю. Продвижение наше замедлилось. Продовольствие поступало с перебоями, а также и боеприпасы. Одеты мы были не по тем морозам, доходившим более 40°. Многие получали обморожение ног и рук, ибо были в сапогах. На фронте через 10-12 дней я принял орудийный расчёт вместо выбывшего товарища Климушкина, который обморозил ноги до самых колен. Продвинулись мы вглубь на 50-60 км, не дойдя до Ж/Д станции, название которой не помню. Наши тылы подвергались нападению. Подвоз на передовую задерживался. Дороги в тылу противником вслед минировались. На минах подрывались машины, танки, патрулировавшие дороги. Первые бои фронтом мы встретили за д. Уомас. И здесь противник вел бои из засад. И когда мы были далеко от своей границы, нас срочно возвратили назад, т. к. враг действовал у нас в тылу. При возвращении назад, также с боями, мы увидели страшную картину: на участке длиной в полкилометра дорога, по которой мы два дня как прошли, была вся взорвана; по обе стороны на деревьях ещё осталась одежда, амуниция и даже части людских тел; разбитые трактора, машины, орудия 122 мм. Оказывается, на этом участке заблаговременно ещё до морозов дорога была заминирована под дистанционный взрыв. Когда двигалась колонна, передняя автомашина подорвалась на одиночной мине. Колонна, состоящая из артиллерии на мехтяге подтянулась, и в тот момент последовал взрыв всего участка дороги. Мины были мощной силы. Почти ничего не осталось целого и живого. Это было сделано днём с дистанции. Место лесистое и с северной стороны гранитные скалы. Видно откуда и сделан взрыв. Мы не знали ни днём, ни ночью покоя. Лично я не спал подряд 5 суток. Люди засыпали на ходу и падали. И приходилось отбивать нападение врага. Вот мы и возвратились снова почти до Уомаса. Вели бой днём и ночью. Был тяжело ранен наводчик, т. Картушенко. Я стал за панораму и вёл огонь по атакующему врагу. В этом бою увидел потери и финнов. После мы продвигались на г. Питкяранту, где находится штаб нашей дивизии и вообще, считалось, основные силы. По дороге мы много раз подвергались атакам. Люди выходили со строя. И вот в лесу на возвышенном месте мы овладели узлом обороны врага. Место – сплошной многолетний хвойный лес. Это было к концу декабря – точно не запомнилось. Нас всю ночь с минометов, пулеметов и артиллерией из закрытых позиций. К утру у нас почти не осталось лошадей. Много было убитых и раненных. Оказались в окружении. Это был батальон 97 СП, два орудия полковой батареи 76 мм, один танк без горючего в машине. Боеприпасов, продуктов не подвезли. Штаб полка от нас был в 5-6 км откуда мы вышли. Связь проводная прервана, радиостанции оказались без питания. Утром мы на кухне получили суп гороховый. Больше никаких продуктов. Начали беречь патроны. Снарядов у моего орудия было десятка два – осколочные и шрапнель. Мой расчёт разместился в блиндаже, оставленном финнами. Печки не было. Приспособили жестяную коробку. Топили без трубы – по-черному. Светили в блиндаже телефонным кабелем – горела резиновая изоляция. Капали горячие капли даже и на лица красноармейцев. От этого оставались ожоги как оспины. Ведь приходилось отбивать по 10-12 атак за сутки. Но мы изучили тактику противника, что он устраивал «сабантуй», чтобы изматывать нас. Зима была снежная и морозная. В первые дни земля под снегом была талая. Даже мы и бруснику находили. Но вот минами и снарядами было всё перепахано, земля замерзла, снег был серый. Когда растапливали его, то вода пахла порохом. Сперва мы не могли её употреблять, но потом уже и привыкли. Варили мясо лошадей. Соли не было. Сперва варили и на походной кухне. Вскоре кухня была повреждена минами. Варили кто где и в чём угодно: котелках, вёдрах… Неоднократно пытались послать группы к штабу полка. С нашей батареи был послан лейтенант командир взвода управления т. Шаронов с группой красноармейцев. Все они погибли у нас на глазах, не отошёл и 200-300 м. Место лесистое. С запада возвышались гранитные скалы, которые занимал враг. Днем по нашей обороне ходить было невозможно: простреливалась пулеметами и снайперскими винтовками. Могли мы добывать мясо с мертвых туш лошадей и дрова только ночью, и то под минометным обстрелом. Мы вели огонь одиночными выстрелами в самых необходимых случаях. Были считаны патроны, не только снаряды. Ряды наши редели. Были убиты, ранены, больные… Оставшийся овёс от лошадей мы толкли в гильзах из-под снарядов, сеяли на сито, сделанные из оцинкованных коробок из-под патронов. Лес уже расходовали. Топили хвоей и так хоть немного мясо в комок собиралось. Жевали его как резину. От дыма в блиндажах глаза наши были как от электросварки, — невозможно смотреть в ясный день. Мясо кончилось. Пришлось собирать кости, дробить их топором и извлекать мозги, которые ели сырыми. Они были как ледяные сосульки, чуть оттает во рту, и глотаешь. От этого мы теряли голос. Видно от простуды. Но нас начали наведывать наши самолёты-истребители «Чайки». Мы на снегу выложили ночью из попон (покрывала для лошадей) буквы SOS. Другого сигнала мы не могли дать. Нам с самолетов стали оказывать помощь патронами, продуктами: солью, сухарями, сахаром, в пачках лапша молочная, пюре гороховое, махоркой. Летчики спускались на малую высоту и выталкивали мешки, ящики из кабин. Мы переживали за их жизнь. По ним противник вел сплошной огонь. Но они ещё, помахав рукой, и благополучно улетали. Восхищались их смелостью. Сброшенные продукты не всегда попадали к нам, ведь территория обороны занимала Г-образную форму: в длину 300-350 м. и в ширину до 150 м. В окружении количество людей точно не знаю, но это был неполный батальон 97 СП и один взвод батареи. Примерно было до 300 человек. В большинстве случаев сброшенное нам не доставалось: попадало в нейтральной полосе или к финнам. Завязывались бои, где погибали напрасно люди. Если что удавалось взять, то делили на всех живых. Приходилось по полсухаря и пачка концентрата на несколько человек. А соль, сахар, махорка почти всегда разбивалась. Собирали со снегом. Давали эти продукты раненным и больным. Ведь это было не часто. Здоровые себе добывали пищу ночью, и держали оборону. Наши силы истекали, раны перевязывать и обрабатывать было нечем. Но боевой дух не падал. Мы обыскивали убитых ища патроны и берегли. Гранат оставалось в моем расчете всего две штуки. Погибших товарищей хоронить мы не могли. Земля была такая мерзлая, что не в силах выкопать могилы. Окопы мелели от мин и снарядов врага, и мы телами убитых наращивали бруствер. С востока мы слышали выстрелы тяжелых орудий, снаряды перелетали через нас и рвались в полукилометре от нас. Мы безмерно радовались этому и ждали освобождения. По территории передвигаться не было возможности днём, ибо ходов сообщения невозможно сделать. Я со своим орудийным расчетом находился на самой восточной окраине и к нам можно было пробраться только ночью. Иногда посещал командир взвода мл. л-т Попов. Командир батареи и политрук батальона ст. политрук Мельник и ст. л-т Ремезов никогда не были. Командир взвода мл.л-т Попов был ранен, ему разрывной пулей разорвало кость левой руки, а санинструктор роты ножом отрезал болтавшиеся пальцы. Но вот в конце февраля, точно не помню, нас несколько дней беспрерывно обстреливали из минометов, орудий и атаковали. Во многих местах враг вклинился в нашу оборону. Вся оборона под прицельным огнем. Погода была пасмурной, шел сплошной густой снег. К этому времени я был ранен ещё в руку, а до этого в ногу и шею. Раны завязаны просто тряпками. Но из боя не выходил. В расчете в строю осталось со мной три человека. А вообще состоял расчет из русских, украинцев, чечено-ингушей, грузин, карелов. Очень дружный был расчет, — всегда друг друга выручали, делились всем. Орудие пришлось вывести из строя: засыпали ствол песком и выстрелили, панораму сняли и зарыли в блиндаже. Уже стемнело, когда ко мне прибежал ком. отделения связи Сорокин. Он был ранен – разрывной пулей раздроблена нижняя челюсть, кровь лилась. Говорить он почти не мог. Сказал, что финны уже захватили землянку, где находились наши командиры. Он был без оружия. У меня винтовка с двумя патронами. Решили идти в лес, просто без всякого шанса на выход из окружения. Оказалось, мы в окопе финской обороны. Сорокин упал, и когда я его пытался поднять, подскочили два финна на лыжах и в таком состоянии мы оказались в плену. Сорокин остался лежать. Меня толкнули автоматом, и показали следовать вперед. Оставшиеся бойцы моего расчёта в последние минуты были ранены и укрылись в блиндаже. Дальнейшее происходило в плену. Возвратился обменом пленных. Лечился ещё дома, находясь в Южских лагерях Ивановской области. Подробно это Вам не описываю, возможно к истории оно уже не надо. Сообщу, что после лечения и обработки оперативной службой. Потом нас всех увезли аж в Норильск под конвоем. В 1941 году в начале года объявили мне решение тройки НКВД СССР пять лет исправительно-трудового лагеря. В 1943 г. в сентябре мобилизовали на фронт. Воевал в 119 СД 349 АП. Сначала орудийным номером, потом командиром отделения разведчиков на Калининском и Первым Прибалтийским фронтах. Получил справку, что судимость снята. Награжден медалями: «За боевые заслуги» и «Красной звезды». Демобилизован в 1946 г. Работал на строительстве Кураховской ГЭС мастером, прорабом.